Коронавирус — его цель, авторы и хозяева. Часть XV



Настало время обсудить самые трудные проблемы, связанные с ковидом и тем, что этот ковид породил в умах и сердцах, а также в нашей реальной жизни. Но перед тем как к этому перейти — чтобы перебросить мост между общей психологической проблематикой и проблематикой научной или, если можно так сказать, научно-методологической — я вкратце расскажу о делах давно минувших дней.


В апреле 1815 года на территории Индонезии произошло очень крупное извержение вулкана. Это извержение сильно изменило погодные условия не только в самой Индонезии, но и во всем макрорегионе, в том числе в Индии. В итоге 1815 год в Индии и в Юго-Восточной Азии называли «годом без лета».


Считается, что в результате такого изменения погоды произошла мутация бактерии, возбуждавшей холеру, и что местом этой мутации была индийская провинция Бенгалия.


А дальше из Бенгалии началось распространение этой самой холеры по всему миру. И в результате такого распространения мир трясло более столетия. Да-да, более столетия — с 1816-го по 1923 год.


До территории России всё это докатилось в 1823 году. И первым местом, где столкнулись с этим несчастьем, была Астрахань. После этого (а впервые в Астрахани, напоминаю, холера была зарегистрирована в 1823 году) еще шесть лет регистрировались только отдельные вспышки заболевания. Причем за пределами Астрахани в этот период зарегистрировали одну лишь вспышку в 1829 году — в Оренбурге, кажется.


Считается, что дальнейшее развитие эпидемии холеры произошло в России в связи с возвращением русской армии из Азии, где армия несколько лет вела войны — сначала с Персией, а потом с Турцией.


В 1830 году холера поразила уже не только Астрахань, но и Тифлис, откуда началось бегство населения, испугавшегося страшной напасти.


Поначалу холеру спутали с чумой. Потом разобрались, что к чему, начали принимать меры.


Возглавить борьбу с холерой царь Николай I, который очень мужественно себя вел в связи с этой напастью, поручил министру внутренних дел Закревскому — герою ряда войн, человеку безусловной личной смелости, несомненного ума и административного рвения.


Борьба началась очень решительно. В крупных городах развернули временные холерные больницы.


Беда состояла в другом. Закревский мог прекрасно бороться с тем, что ему было понятно, например, с действиями враждебных армий. Но он был абсолютно внутренне растерян, когда он совершенно не понимал, с чем ему поручено бороться. Эта растерянность не сдерживала его административное рвение, и современники справедливо утверждали, что Закревский действовал очень энергично — и совершенно нелепо.


Хозяйственная жизнь страны была парализована повсеместными кордонами. В тех, кто пытался проехать сквозь кордоны, мотивируя это хозяйственной необходимостью, приказано было стрелять. В итоге начались хорошо известные историкам холерные бунты, с историей которых надо бы ознакомиться тем, кто сейчас осуществляет некие действия в связи с ковидом.


В Тамбове, например, пятитысячная толпа горожан захватила губернатора, которого потом, слава богу, удалось спасти с помощью конной жандармерии.


В Севастополе восставшие удерживали власть на протяжении пяти дней. А это тогда был такой же крупный военный центр, как и сейчас.


24 сентября 1830 года в Петербурге узнали о том, что эпидемия пришла в Москву. И царь Николай I не только не спрятался, он рванул туда — для того чтобы, как он говорил, не повторился чумной бунт 1771 года.


Власть пыталась осуществлять не только административные, но и информационно-пропагандистские действия. Так, генерал-губернатор князь Голицын издавал специальную холерную газету, целью которой было пресечение слухов и паники среди населения.


Но, несмотря на всё это, в апреле 1831 года появились первые признаки холеры в Петербурге. И это вызвало страшную панику.


Ужасные формы заболевания и связь заболевания с плохой пищей и питьем вызывали подозрение в том, что народ травят доктора и полиция. А поскольку всё это произошло в год подавления польского восстания, то во всем видели еще и происки поляков, которые якобы ночами ходят по огородам и посыпают овощи ядом.


Появилось слово «холерщик» — это тот, кто содействует распространению болезни специально. Всякого, кого подозревали в том, что он холерщик, забивали насмерть.


В июне 1831 года произошел холерный бунт в Петербурге, пресеченный прямым появлением среди толпы императора Николая I. Он себя вел блестяще. Но, конечно, если бы одновременно с этим за его спиной не стояли войска и не были наведены пушки на людей, то его поведение само по себе не оказало бы никакого серьезного воздействия на толпу.


Потом холера перебросилась из Петербурга в Финляндию, оттуда — в Лондон.


Из-за карантина помещики, разъехавшиеся на лето по своим усадьбам, при наступлении холодов не смогли собраться назад в городах. Этому мы обязаны знаменитой пушкинской Болдинской осенью — всем, что было написано в эту Болдинскую осень.


Ну и еще несколько слов о том, как реальные ужасные события получают совершенно непонятный власти отзвук в умах и сердцах населения. В народных сказаниях говорилось, что холера — это такая злобная старуха с обезображенным лицом. Еще ее представляли в виде огромной черной птицы со змеиными головами и с длинным хвостом. Она летала над людьми и кого задевала крылом, тот заболевал.


Спасаться от холеры рекомендовалось, прячась в нетопленную баню и притворяясь там мертвым — ложиться на полку, где парились, лежать и всё время повторять себе: «Я мертвый, я мертвый, не прикасайся ко мне». И вообще, холеру надо было обманывать, притворяясь, что никого нет. Вот она стучится к тебе в дверь, говорит: «Эй, я холера!» — «Да нет никого! Тихо, тихо, молчать!» Тогда холера уходила.


На Украине (и у меня даже есть в одном из спектаклей ссылка на это прямая, театральная) верили, что холера носит красные сапоги, что она может ходить по воде, что она беспрестанно вздыхает и по ночам бегает по селу с возгласом «Была беда, а будет лихо!»


Я возвращаюсь к тому, что в Петербурге с холерой боролись особо решительно. Например, тот же Закревский — человек, повторяю, очень неглупый и невероятно мужественный, глава Министерства внутренних дел, которому Николай I поручил борьбу с холерой, — приказывал врачей, боявшихся участвовать в антихолерных мероприятиях, привлекать к военному суду в 24 часа. Что такое военный суд, все понимают.


Можно перечислять и другие мужественные действия власти, а можно и смаковать то, что именуется очевидным административным ражем. Можно рассуждать о том, что этот раж был обусловлен реальными обстоятельствами, а можно говорить, насколько глупы были чиновники. Но ясно одно — что именно гиперактивность людей, которые совсем не понимали, с чем они боролись, но должны были бороться и должны были компенсировать отсутствие понимания вот таким волевым напором, поставила тогдашний Петербург на грань бунта и хаоса. Обязательная изоляция жилых домов выглядела, как полицейская операция. Резкие действия властей были совершенно непонятны населению. И в итоге возник-таки этот самый погромный взрыв.


Растерявшийся Закревский пытался каким-то способом оседлать эту ситуацию, которая от него ускользала, им не управлялась в силу непонимания того, чем, собственно, надо управлять. Он писал буквально следующее: «Запрещается предаваться гневу, страху, утомлению, унынию и беспокойству духа». Это не анекдот — это прямая цитата из официальной инструкции МВД по борьбе с эпидемией холеры. Закревский мог бы самому себе сказать: «Запрещаю себе предаваться сразу и гневу, и страху, и беспокойству духа», но призывать к этому обывателей было несколько странновато.


Наряду с этим были и совсем бредовые запреты Закревского. Например, запрещалось пить воду нечистую, пиво и квас молодой. Всё правильно, казалось бы: было ясно, что с нечистым питьем все связано. Но подчиненные спрашивали Закревского: «А что мы должны пить-то?» Что-то же они должны были пить! Тем более что водопровода в Петербурге не было, а с обеспечением кипяченой водой были огромные проблемы.


Закревского, который был вдобавок женат на дочери одного из богатейших людей тогдашней России, упрекали в том, что он совсем не понимает, как живут простые люди. И что он отдает распоряжения, никак не сообразуясь с тем, что, говоря современным языком, старики, живущие в малогабаритных квартирах, и олигархи, гуляющие по своим поместьям, — это разные случаи самоизоляции.


В итоге в Петербурге тогда начали бить полицейских, медиков, прохожих и всех, кого подозревали в отравительстве.


Мелкая деталь, заметка на полях: в ходе таких погромов погиб героический медик по фамилии Бланк, который научился перед этим спасать людей от холеры и кидался в гущу холерных бедствий с тем, чтобы каким-то способом всё регулировать. Этот Бланк знаменит тем, что его внучатым племянником был Владимир Ильич Ленин.


Еще раз хочу подчеркнуть, что Николай I проявил тогда далеко не худшие свойства. Но главное, что спасло Российскую Империю от очень крупных неприятностей, крупнейших, было то, что после бунта в Петербурге начались послабления.


Но всё равно власть пыталась насадить и бессмысленный культ врачей (населению писали: «Верьте врачу, как Господу Богу»), и бессмысленные репрессивные меры.


Потом холера сотрясала Россию и Европу еще столетие. Но как-то к этому постепенно привыкли. Наш гениальный математик Лобачевский, который был ректором Казанского университета, писал: «К холере можно привыкать и в ней обдерживаться».


А поначалу дело было совсем плохо. Недаром Пушкин тогда написал: «Знаю, что холера не опаснее турецкой перестрелки — да отдаленность, да неизвестность — вот что мучительно».


А сейчас я ознакомлю зрителя этой передачи с дневниковой записью, сделанной Пушкиным, который был не только гениальным поэтом, но и великим мыслителем, и наимудрейшим человеком, который умел схватывать главное. Эту дневниковую запись Пушкин сделал в 1831 году. Я зачитаю ее дословно, без сокращений.


«Покамест полагали, что холера прилипчива, как чума, до тех пор карантины были зло необходимое. Но коль скоро начали замечать, что холера находится в воздухе, то карантины должны были тотчас быть уничтожены. 16 губерний вдруг не могут быть оцеплены, а карантины, не подкрепленные достаточно цепию, военною силою, — суть только средства к притеснению и причины к общему неудовольствию. Вспомним, что турки предпочитают чуму карантинам. В прошлом году карантины остановили всю промышленность, заградили путь обозам, привели в нищету подрядчиков и извозчиков, прекратили доходы крестьян и помещиков и чуть не взбунтовали 16 губерний. Злоупотребления неразлучны с карантинными постановлениями, которых не понимают ни употребляемые на то люди, ни народ. Уничтожьте карантины, народ не будет отрицать существования заразы, станет принимать предохранительные меры и прибегнет к лекарям и правительству; но покамест карантины тут, меньшее зло будет предпочтено большему и народ будет более беспокоиться о своем продовольствии, о угрожающей нищете и голоде, нежели о болезни неведомой и коей признаки так близки к отраве».


Сколько прошло с 1831 года, когда Пушкин это написал? Уже чуть ли не два столетия, скоро будет 190 лет. Ну хоть как-то можно было бы о чем-то задуматься? А прежде всего — вот об этой растерянности, которую не надо компенсировать административным ражем.


Я на протяжении всего времени, пока длится эта ковидная эпопея в России, каждую ночь читаю книги по иммунологии, вирусологии, эпидемиологии, молекулярной биологии, генетике и так далее. У меня есть для этого минимальное количество свободного времени, которого у администраторов нет. И есть какая-то предрасположенность к тому, чтобы что-то впитывать, хотя грешен: я любил математику и физику, а также другие дисциплины, уж конечно, гуманитарные в первую очередь, но не любил никогда ни медицину, ни биологию, ни органическую химию. Повторяю, у меня на это есть какой-то драйв, безобязательность: я не администратор — и свободное время. У тех, кто этим занимается, всего этого нет.


Закревский был очень мужественными и толковым человеком. При этом он наломал таких дров, что дальше некуда. Конечно, можно с помощью пиар-кампании его представить как полного идиота, пишущего неизвестно что. Но он же не был таким.


Но то, что он не был таким, ничего не меняло по существу. Потому что он видел перед собой что-то абсолютно загадочное, спросить было не у кого, растерянность была огромна. И он начал говорить: «Так! Маски надеть! Ходить в ногу! Выходить на прогулки по очереди!» — или что-то еще в этом духе.


Отсутствие понимания не должно компенсироваться избытком административной воли. Это бессмысленно и контрпродуктивно. И можно доиграться до чего-нибудь очень нехорошего.


А разбираться во всем этом очень трудно. Особенно трудно тогда, когда глубокое отвращение вызывают заполошные отрицания всего и вся, огульные отрицания всего, что делает медицина, эпидемиология и так далее.


Народ справедливо чувствует, что много идиотизма и чего-то нехорошего в действиях медицины. Он не понимает, что это, разобраться он не может, а когда это всё огульно начинает отвергаться — громко, зычно и на первый взгляд убедительно, — то, естественно, народ это слушает. И в каком-то смысле, когда нечто сволочное делается всеми этими Гейтсами, засучившими рукава (а они их явно засучили и готовятся к новому «хапку»), то подобные вопли, патетически упрощенные, вдруг начинаешь воспринимать как ну хоть какую-то реакцию на происходящее.


Но ведь понятно же, что это вопли бессилия, неразумности, беспомощности, и что это всё равно как луддиты, которые чувствовали огромное зло в машинах, и ломали машины, чтобы вернуться в эпоху ремесел. Но это же невозможно! Есть горькая невозможность сделать это.


И тогда возникает очень серьезная развилка.


Либо действительно осуществляется в каком-то смысле избыточное напряжение ума — для того чтобы понять реально, что происходит, выйти на рандеву с современной наукой, встретиться с нею, что почти невозможно (но когда дело плохо, это «почти» надо преодолевать — вот тут-то нужны сочетание ума и воли).


Либо надо спасовать.


Когда меня спрашивают: «А что делать-то?» — я могу ответить. Прежде всего надо